ЛОГИЧЕСКИЙ ОЧЕРК ОДНОГО ПЕРИОДА ИБАНСКОЙ ИСТОРИИ

Цель очерка — выявить основной результат этого периода.

При выдумывании очерка автору никто не помогал. Никто этот очерк не читал. Никто не высказывал ценных критических замечаний. Дружеских — тем более. И автор всем благодарен за это.

Конечно, кое-кто догадывался о том, что автор что-то сочиняет. Догадывались, прежде всего, Вездесущие и Всеведущие Органы. Им положено обо всем догадываться заранее. Целый год они систематически исследовали помойку в нашем дворе. Но они допустили непростительную для такой мощной и опытной организации ошибку: они рылись не в той помойке! Наш корпус прикреплен к помойке слева, а они рылись в помойке справа. Ошибка произошла по всей вероятности потому, что автор, объясняя одному своему старому приятелю расположение помойки, стоял к дому задом, а приятель передом. Догадывались также близкие друзья. Они очень боялись, что автор вдруг напишет что-нибудь серьезное, и постоянно допытывались, не делает ли он это на самом деле. Ну где мне, говорил им автор, я же не Правдец и не Певец. Я же рядовой член. Успокоенные друзья похлопывали автора по плечу и советовали писать. По глазам они видели, что тут все же что-то не так, и на всякий случай осторожно распускали слушок о том, что автор строчит обличительную книгу. Автор должен их разочаровать. Он действительно настрочил книгу. Но не обличительную, а апологетическую. Подпольная книга в защиту ибанского образа жизни — было ли что-либо подобное в истории? В западной истории наверняка нет. А вот в ибанской истории, судя по всему, это становится обычным делом.

Ибанск. Год безразлично какой.

БАЛЛАДА

«Баллада о неизвестном курсанте» была первый и последний раз опубликована на стенках старого сортира в ИВАШП. Предполагаемый автор ее курсант Ибанов за что-то был отчислен из Школы на фронт и вскоре стал неизвестным. Начиналась «Баллада» так:


                    Я, ребята, не поэт.
                    У меня таланту нет.
                    Стих в печать не посылаю.
                    Гонорар не получаю.
                    И, по совести сказать,
                    Не люблю совсем писать.
                    Исключительно со скуки
                    Ржавый гвоздь беру я в руки.
                    Пусть без складу и без ладу,
                    Нацарапаю балладу.
                    Что получится, не знаю.
                    Да и что о том гадать?!
                    Ну, итак, я начинаю.
                    Ваше дело — не читать.

В январе старый сортир был разрушен. На его месте соорудили новый с более высоким коэффициентом полезного действия и с более низкой себестоимостью выпускаемой продукции. В Школе после этого стали различать две эпохи: эпоху старого и нового сортира. Первой стали приписывать все наилучшие качества цивилизации, и она стала легендарной. Стенки нового сортира с поразительной быстротой покрылись рисунками, стихами и афоризмами преимущественно эротического содержания. Однако ничего равного «Балладе» создано не было. И сбылось пророчество Уклониста: время шедевров кончилось, началась эпоха массового производства посредственности. Поскольку «Баллада» в другой форме не была опубликована, а память человеческая недолговечна и ненадежна, то это выдающееся произведение настенного искусства, по всей вероятности, можно считать безвозвратно потерянным. Деградация искусства, однако, компенсировалась прогрессом научной мысли. Принимавший участие в строительстве нового сортира Патриот обнаружил два качественно различных слоя экскрементов и высказал идею измерять калорийность пищи калорийностью отходов, образующихся в результате ее поедания рядовым курсантом. Упомянутые две эпохи резко различаются и с точки зрения эмоционального отношения к Миру. Достаточно, например, сравнить такие строки из «Баллады»:

                 Мы селедку получали

                 И на спирт ее меняли

с лучшими стихами новосортирной эпохи, допустим, с такими:

                 Я здесь сидел
                 И горько плакал.
                 Я мало ел,
                 Но много какал,

чтобы увидеть переход от жизнелюбивых мотивов в духе запоздалого Ренессанса к мрачному Декадансу. Замполит, как-то по случаю заглянувший в новый сортир, сделал из этого вывод о необходимости усилить политподготовку. Результаты не замедлили сказаться. Рядом с упомянутыми стихами появились новые:

                 Я битый час тут проторчал
                 И до упаду хохотал.
                 Шрапнели порцию сожрал,
                 А яму полную наклал.

Но трудно сказать, были они проявлением оптимизма или тонкой апологетикой.

О ТЕРМИНОЛОГИИ

Вместо принятого в мировой, гауптвахтологии термина "гауптвахта" я буду употреблять термин "губа". Во-первых, потому что он короче и удобнее для произношения не только на ибанском, но и на любом другом языке. Во-вторых, для этого имеются принципиальные соображения. Термин "гауптвахта" звучит подозрительно интеллигентски. Термин "губа" глубоко народен. Термин "гауптвахта" выражает нечто холодное и отчужденное. Термин "губа" выражает что-то ласковое и духовно близкое, в общем – свое, родное. Он более соответствует до сих пор еще таинственной ибанской душе и потому точнее с научной точки зрения. А поскольку ибанская душа становится неотразимым примером для подражания у всех народов, за временным исключением некоторых, термин "губа" имеет неизмеримо более перспективные переспективы, чем его западноевропейский конкурент. Термин "переспективы" обозначает то же самое, что и термин "перспективы", но отличается от последнего более высоким социальным рангом употребляющего его. Еще более высоким рангом обладает термин "преспективы". На употребление его нужно особое разрешение высоких инстанций.

ХББУРС

Когда в Институте стало известно, что Шизофреник опять взялся за свое, из архива достали его старый трактат и поручили Инструктору изучить его более тщательно. Трактат имел странное название "ХББУРС". Смысл названия был разъяснен в тексте. Но Врач текст читать не стал и по названию безошибочно установил диагноз. Инструктор разъяснение автора изучил, но решил докопаться до скрытой сути. Трактат начинался с Посвящения.

В этом трактате, претендуя на исчерпывающую неполноту и строгую несистематичность, я намерен изложить все то, что мне достоверно не известно о возникновении гауптвахты в Ибанской Военной Авиационной Школе Пилотов (ИВАШП) и о ее начальном периоде, исключенном из официальной истории из-за отсутствия последствий.

Примечание составителя. 

В оригинальном издании первый абзац этого поста идет отдельным постом и имеет название ИНСТРУКТОР.

Второй абзац (также идущий отдельным постом) назван в две строки: ХББУРСТРАКТАТ О СУДЬБЕ, СВОБОДЕ, ИСТИНЕ, МОРАЛИ И Т. П.

Между первым и вторым абзацем имеется (по-видимому, выброшенный автором в советском издании) кусок текста, приведенный ниже.

ПОСВЯЩЕНИЕ

Объясняя посетителям мастерской смысл своего творчества, Мазила обычно говорит о проблемах взаимоотношения Духовного и Телесного, Человеческого и Животного, Природного и Урбанистического, Земного и Космического, Малого и Великого и т. п. Услыхав эту фразеологию, которая по идее является признаком высокого интеллектуального уровня, посетители начинают кивать головами и произносить "Да", "Иа", "Иес" и т. п. в зависимости от того, на каком языке они пытаются найти словесный эквивалент для незнакомого материала. Конечно, в работах Мазилы есть все то, что делает уместным употребление таких высоких слов, а сами эти слова не снижают ощущения грандиозности видимого. Но в них есть и другое, не столь очевидное содержание, для описания которого нужны иные языковые средства. Я сделал попытку сформулировать их. В результате получился трактат, совершенно неожиданный для меня самого. Пожалуй, его можно представить как иллюстрацию к работам Мазилы, но как иллюстрацию необычную. Это – иллюстрация мыслей. А иллюстрация мыслей должна отличаться от привычной каждому иллюстрации образов. Иллюстрация образа есть образ. Иллюстрация мысли должна быть мыслью, изложенной теми средствами, которые доступны иллюстратору. Писал я трактат по просьбе самого Мазилы, которому хотелось узнать одну из возможных непосредственных реакций заинтересованного наблюдателя на его работы. И потому писал экспромт, внося в текст лишь незначительные исправления. Так что, если считать сказанное об иллюстрации за шутку, то этот трактат можно рассматривать просто как опытный факт к проблеме восприятия произведений искусства современниками.